Ю.Л. Коршунов родился  5.I.1930 г. в г. Кронштадте. Окончил минно-торпедный факультет ВВМУ им. М. В. Фрунзе (1952); с золотой медалью Высшие специальные офицерские классы ВМФ (1955); ВМА кораблестроения и вооружения им. А.Н.Крылова (1960). Контр-адмирал (1982). Д. в.-м. н. (1971). Профессор (1978). Академик Академии военных наук (1995). Служил на эсминцах Балтийского флота командиром минно-торпедной боевой части (1952-1954, 1955-1957), флагманским минером бригады кораблей Черноморского флота (1960-1962). В НИИ ВМФ с 1962 г.: мл., ст. н. с., начальник отдела, начальник научно-исследовательского управления (1962-1988). С 1988 г. в отставке - ст., вед. н. с. НИИ ВМФ. Специалист в области разработки противолодочного ракетного и торпедного оружия. Руководитель и участник испытаний многих образцов ракетного и торпедного оружия, принятых на вооружение флота. Руководитель созданной им в области противоторпедной защиты научной школы. Обоснованный в его работах первый реактивный комплекс активной противоторпедной защиты надводных кораблей "Удав" принят на вооружение флота в 1986 г. Член Совета гидрофизики при Президиуме АН СССР (1978-1990). Член экспертного совета ВАК при СМ СССР (1976-1990). Автор 9 книг и мн. статей по истории флота, морского оружия и взаимоотношений флотов России и США.

Книга охватывает большой период истории страны и личной жизни автора. На долю автора выпало много ярких исторических событий и встреч: Великая Отечественная война, первый выпуск Нахимовского училища, участие в разработке и испытаниях ноной техники, перестройка. Имена многих видных деятелей отечественного флота встречаются на страницах книги: Л. М. Галлер. С. И. Горшков, Н. В. Исаченков, В. Ю. Рыбалтовский, Н. И. Шибаев и др.Эта книга ≈ яркий и эмоциональный отклик автора на то, что он видел, пережил, о чем задумывался и размышлял.Книга будет интересна всем, кто интересуется историей отечественного Военно-Морского Флота. " В моем пенсионном удостоверении записано: выслуга в офицерских должностях — 39 лет. Это с учетом льгот — год за полтора — при службе на кораблях, находящихся в кампании. В Нахимовском училище я учился 5 лет, с 1943 по 1948 годы. Еще 4 года, с 1948-го по 1952-й, — в училище им. М. В. Фрунзе. После выхода в запас в 1988 году продолжил работу сначала в родном Научно-исследовательском институте вооружения ВМФ, а затем в Первом Центральном научно-исследовательском институте кораблестроения ВМФ. И вот уже более двенадцати лет я тружусь сначала в качестве старшего, затем ведущего научного сотрудника, а в настоящее время заведую отделом истории отечественного кораблестроения Первого ЦНИИ Минобороны РФ."

Скачать архив книги в формате pdf одним файлом с Lettitbit

Фрагмент книги Ю.Л. Коршунова "Воспоминания и размышления о службе, жизни, семье."

НАХИМОВСКОЕ УЧИЛИЩЕ
     Нахимовских училищ в моей жизни было два—Тбилисское и Ленинградское. Осенью 1943 года, когда я учился в шестом классе, в село Федосеево Кировской области, где мы жили с сестрами в интернате для детей моряков Балтийского флота, а мама там работала, от отца из Ленинграда пришла телеграмма: «Есть возможность устроить Юрия Тбилисское военноморское химическое училище. Согласие телеграфируйте». Видимо, на телеграфе кто-то решил переделать слово «нахимовское» в более понятное «химическое». Впрочем, на семейно-интернатском совете разобрались, и вскоре в составе небольшой группы мальчишек с сопровождающим нас воспитателем я выехал сначала в Киров, а оттуда в Тбилиси. Не помню, были ли какие-нибудь экзамены, но в Кирове, где мы остановились при Военно-морской медицинской академии, какой-то отсев был.
     На Кавказе в то время еще шла война, и ехали мы окружным путем — через Сталинград и Баку. Развалины Сталинграда и вся сталинградская земля произвели на нас страшное впечатление. Насколько хватало взора — ни одного целого дома. Все буквально перепахано, искорежено, изувечено. Это было истинное лицо войны. По недавно восстановленному полотну поезд шел медленно. По обе стороны дороги виднелись таблички: «Мины!» За ними —трупы, наши или немецкие — не разберешь.
     В Тбилиси приехали вечером. Город был полным контрастом увиденному по дороге — это был глубокий тыл, совершенно мирная жизнь. Дом на улице Камо, где разместилось училище, разыскали быстро. Собственно, училища еще не было. Оно только начинало формироваться. Первое время даже спали не на кроватях, а прямо на полу, на матрацах, правда, с бельем. Впрочем, порядок чувствовался сразу — с вокзала в баню, стрижка под нулевку, утром медосмотр. Надо сказать, что поначалу нас, гражданских, было мало. Большинство составляли ребята с флотов и фронтов — сыновья полков и кораблей. Щеголяли они в форме, многие с медалями и даже с орденами.
     Флотские отличались от нас широченными клешами. Но хвативших фронтовой жизни мальчишек в училище вскоре осталось мало — почти всех их отчислили, и с их уходом постепенно водворился порядок. Прекратились начавшиеся было на первых порах мелкое воровство. стычки между конфликтующими группировками и установленные ими бурсацкие порядки.
     Новый 1944 год встречали в актовом зале с елкой. Начальник училища контр-адмирал В. Ю. Рыбалтовский вручал каждому подарок - пакет со сластями: американский шоколад, печенье, конфеты и мандарины. Таких вещей я не видел давно и решил часть съесть, а часть оставить на потом. Утром, достав пакет из-под подушки, обнаружил в нем далеко не столь приятные веши. Впрочем, первое время бывало и похлеще.
     И все же постепенно жизнь налаживалась. В спальном корпусе появились койки, в классах — столы. Местные школы делились с нами учебниками, лабораторным оборудованием, тетрадями. Вскоре нас обмундировали сначала в рабочее платье, а затем и в настоящую флотскую форму. Почему-то довольно долго ходили без погон. Они появились лишь весной 1944 года. И вот в один из солнечных воскресных дней распахнулись ворота, и училище, рота за ротой, в полном составе, офицеры в парадных мундирах, с большим шелковым военно-морским флагом, под оркестр вышло на свою первую строевую прогулку. Для жителей города зрелище было необычным. Тбилисцы тепло приветствовали маленьких моряков. Местные мальчишки бежали за нами толпой. Помню, как пожилые грузинки осеняли нас крестным знамением. С этого дни строевые прогулки по городу стали традицией. Приурочивались они, как правило, к очередной победе на фронте.
     Особое внимание в нашем воспитании уделялось дисциплине, военной выправке и уходу за формой. Следили мы за ней тщательнейшим образом: драили пуговицы и бляхи, гладили брюки. Естественно. все делали сами, но не без помощи старшин — помощников офицеров - воспитателей. Старшины были с нами постоянно, даже спали в кубриках. Одним словом, порядок в училище устанавливался военный, хотя и без какого бы то ни было солдафонства.
     Взрослые нас любили, любили по-отечески. Ни у кого из нас в Тбилиси не было ни родных, ни близких. Местные ребята стали появляться в училище позже, как правило, это были дети грузинского руководства. Долгое время мы жили довольно замкнуто, практически без каких бы то ни было контактов с внешним миром. Разве что на уроки танцев и бальные вечера из соседней школы приглашали девочек. Для нас училище было и домом, и семьей. Взрослые это понимали и делали все. чтобы мы не чувствовали себя лишенными детства.
     Несомненно, главным источником заботы о нас являлся В. Ю. Рыбалтовский. Его квартира располагалась при училище, и был он с нами практически все 24 часа. Высокий, представительный, с добрым, умным, я бы сказал даже породистым, лицом Владимир Юльевич являлся душой и сердцем училища. Фамилия Рыбалтовских исконно морская. Русскому флоту она дала не одно поколение моряков. Увы, в 1917 году Рыбалтовские оказались по разные стороны баррикад. Владимир Юльевич принял новую власть и всю свою жизнь отдал советскому флоту. Приспосабливаться к новой жизни, наверное, было нелегко. Мама вспоминала, как Надежда Евгеньевна, жена В. Ю. Рыбалтовского, рассказывала, что однажды муж попросил ее поджарить макароны. Положив на сковородку неотваренные макароны, она долго ждала, когда они станут мягкими. Потом ей многое пришлось узнать и многому научиться, смеясь, вспоминала она. Доброта была свойственна не только Владимиру Юльевичу, но и его жене. Воспитанники младшей роты часто бывали их гостями. Зная меня по дому на улице Чапыгина, Надежда Евгеньевна приглашала и меня, но я стеснялся.
     В общем, начальника училища мы любили, пожалуй, даже обожали. Это было несколько странно, ведь обычно любят доброго, заботливого старшину, справедливого, разумного офицера-воспитателя, Даже командира роты, с которыми сталкиваются постоянно. Но чтобы обожали начальника училища — такое случается редко. Между тем именно так и было. В конце 1944 года В. Ю. Рыбалтовский получил новое назначение -- должность начальника училища им. М. И. Фрунзе. Предстоял отъезд в Ленинград. Училище приуныло. Но самое невероятное произошло в день отъезда. Поезд уходил поздно вечером, и по ротам пошел шепоток: «Проводим». Почти все училище, старшие и младшие, через ворота и щели в заборе ринулось на вокзал. Остановить созревшее решение было невозможно. Перед вагоном на платформе собрались почти все нахимовцы. Естественно, привокзальные клумбы остались без цветов. Еще помню, что мы ревели навзрыд, по-детски, размазывая слезы по щекам. Плакала Надежда Евгеньевна, да и сам всегда выдержанный В. Ю. Рыбалтовский украдкой смахивал слезу. В училище мы возвращались уже строем, под командой офицеров. Шли осиротевшие.
     Вскоре в Ленинград перевелся и я. Разница между тбилисским и ленинградским училищами ощущалась сразу. В Ленинграде у большинства ребят были родители. В субботу не имевших двоек увольняли до вечера воскресенья. В Тбилиси о таком мы даже не мечтали. Естественно, у каждого были как бы две жизни - в училище и вне его. Впрочем, привыкнуть к этому не составляло труда. Было и еще два отличия. Во-первых, относительная территориальная свобода. В Тбилиси мы жили на строго ограниченной территории училища. В Ленинграде набережная Невы, площадь Революции, ныне Троицкая. часть парка Ленина и пляж Петропавловской крепости, по существу, являлись дозволенной территорией. Проводить здесь время после уроков и до начала самоподготовки не запрещалось.
     Во-вторых, близость воды. Шлюпочная база размещалась прямо напротив училища. Морская практика на веслах и под парусами была здесь в ходу. Впрочем, и мы повзрослели, стали крепче. В летнее время вместо вечерней прогулки обычно ходили на шлюпках. Нева, Фонтанка, Мойка являлись нашими традиционными маршрутами. Часто ходили самостоятельно, без офицеров и старшин. Признаться, грести я не любил, будучи вице-старшиной класса, обычно сидел на руле. Ходили на шлюпках купаться и на пляж Петропавловской крепости. Здесь между волейболом и девочками готовились к экзаменам. Разрешение на шлюпку давал дежурный офицер по училищу.

     В общем, самостоятельности и свободы было достаточно. В какой-то мере это воспитывало и ответственность. С позиций сегодняшнего дня удивительно, но нас отпускали самостоятельно на Неву даже под парусами. Помню, будучи старшиной шлюпки и маневрируя перед Кировским мостом, я ухитрился в пролете моста сломать мачту. Течение под мостом очень сильное, водовороты. С управлением я не справился, нас навалило на бык, и мачты мы лишились в одно мгновение. Шлюпку едва не перевернуло. Однако чтобы меня наказали — не помню. Думаю, что сегодня разрешить хождение по Неве под парусами не может даже оперативный дежурный по ЛенВМБ. Тогда все было много проще. Только что закончившаяся война приучила всех к самостоятельности. Победить без этого было просто невозможно.
     Что же касалось остального — коллектива, порядка, сложившихся традиций — они мало отличались от тбилисских. Отношения с воспитателями были такими же теплыми, я бы сказал, взаимно доверительными. Мы любили своего командира роты Григория Максимовича Карпетченко и обожали старшину роты Сергея Федоровича Федоренко. Отношения с последним были совершенно неформальными. С. Ф. Федоренко мог, например, вызвать к себе провинившегося нахимовца, бросить ему пару боксерских перчаток, надеть перчатки сам и, скомандовав: «Защищайся!», слегка извалтузить провинившегося. Причем это не несло в себе ни капли издевательства.
     Такими же были и наши отношения с младшими классами. В числе развлечений, а мы были самыми старшими, существовало так называемое «похищение малыша». В нашей роте на стене, на высоте около двух метров, торчал крюк. Иногда вечером после самоподготовки мы совершали набег на малышей. Выхватив из отчаянно оборонявшейся кучки одного из них, под свист и улюлюканье тащили малыша на свой этаж. Здесь «жертву» подвешивали за ремень на крюк. Вокруг начинались ритуальные танцы дикарей. Скажу сразу, все делалось при полном удовольствии и похитителей, и похищенного. Если говорить серьезно, то младших мы оберегали и защищали. Стоило пройти слуху, что мальчишки соседней школы обидели кого-нибудь из наших, в ход пускались ремни и бляхи. Младшие роты это знали и всегда чувствовали себя защищенными.
     В связи с этим не могу не вспомнить, как через много лет после описываемых событий, попав как-то в морской госпиталь, я прочитал в традиционно расписанном фольклорными изречениями гальюне афоризм: «Карась, не бойся смерти, бойся питона!» Что такое питон — я знал. Это слово произошло еще в наше время, когда нахимовцев называли воспитанниками. Слово «воспитанник» трансформировалось в «воспитона», а потом и в «питона». Все мы называли себя «питонами». Но почему карась должен бояться питона, да к тому же больше смерти, мне было неясно. Со мной в отделении лежал нахимовец.
     —  Ты — питон?
     —  Нет, я карась.
     Так я узнал, что сегодня в Нахимовском училище младший, 9-й класс, — это караси, а старший, 11-й, — питоны. Довольно сбивчиво «карась» объяснил мне, почему нужно бояться питонов. К счастью, в наши годы такого и близко не было.
     Если говорить о нашем нравственном воспитании, то оно формировалось в основном с помощью двух книг — «Морские рассказы» Г. Станюковича и «Капитальный ремонт» Л. Соболева. Последней мы зачитывались особенно. Понятия «родина», «флот», «честь», «офицерские погоны» для нас, маленьких романтиков, были святыми. Ими мы руководствовались и в своих практических действиях, <![endif]> подчас не без перебора. Помню, во время летней практики на шхуне «Учеба» меня назначили вестовым в кают-компанию. Быть официантом, подавать тарелки даже своим офицерам я считал унизительным. Однако выход был найден. Измазав руки в смоле, я опустил их в ящик с песком, потом попытался отмыть. Естественно, ничего не получилось. Так я и приступил к исполнению новых обязанностей. Опустив большой палец в тарелку с супом, подал ее командиру роты.
     —  Что у тебя с руками?
     —  Измазал, не могу отмыть.
     —  Два наряда вне очереди и передай, чтобы тебя заменили!
     Что еще можно сказать о нахимовском детстве? Мы много читали, очень много. В случайно сохранившейся у меня тетради, озаглавленной «Перечень книг, прочитанных мною с поступлением в ТНВМУ», за 1943-1944 годы числится 251 книга, в том числе достаточно серьезных авторов: Флобера, Мольера, Гюго, Байрона и других.
     Не скажу, чтобы запомнилось что-то особенное в учебном процессе, разве что такой эпизод. В Тбилиси мы больше, чем других, любили преподавателя математики инженера-майора Н. И. Мишина. Он почему-то всегда носил кобуру с пистолетом, которую постоянно поправлял тыльной стороной ладони, испачканной мелом. Преподавал Николай Иванович весело, интересно и всегда с шутками. Артистически пользуясь мелом, Н. И. Мишин ставил на доске точку — центр будущей окружности. Отходил, прицеливался, и в одно мгновение на доске без всякого циркуля появлялась идеальная окружность. Выделив сектор, начинал его ровно штриховать. При этом, как бы обращаясь к нам. говорил: «А теперь мы его заштри...» Мы хором и с явным удовольствием заканчивали фразу. Мишин поворачивался к классу, улыбался и поправлял: «Мелом..., мелом...»
     В Ленинграде запомнились экзамены. Их сдача всегда предваря­лась заготовкой шпаргалок — «шпор». Накануне экзамена, ночью, совершался набег на Марсово поле за огромными букетами сирени. Ставились они на стол экзаменаторов, прикрывая готовящихся к ответу от их взора. Наконец, разрабатывалась так называемая «схема». Ее суть заключалась в следующем. На экзамене в параллельном классе записывалась очередность выхода билетов. Билеты преподаватели тасовали редко, только особенно вредные. Обычно билеты брались из конверта и просто раскладывались на столе в несколько рядов. Срочно вычерчивалась схема их расположения. Первыми шли отличники, производилась «пристрелка». После трех-четырех вытянутых билетов становилось ясно, где какие номера лежат. Теперь, еще раз повторив «свой» билет, каждый тянул только его. Обычно «схема» работала без сбоев.
     Вот так мы и доучились до 1948 года, когда состоялся первый выпуск Ленинградского нахимовского училища. Выпустилось нас 69 человек. При торжественном построении командир роты, наш любимый Г. М. Карпетченко, рапортуя начальнику училища, почему-то произнес с ударением не «шестьдесЯт девять», а «шЕстьдесят девять». Эта оговорка так и осталась в нашей памяти. В 1998 году празднуя 50-летие выпуска, все оставшиеся и живых собрались в училище. Увы, нас было всего 29. Тех, кого уже не было, мы помянули за скромным нахимовским обедом. Правда, потом свой праздник продолжили в одном из лучших ресторанов. Для нас это был незабываемый день.

ЛИМУЗИН РИББЕНТРОПА
     Почти сразу после окончания войны, в августе 1945 года, отец был назначен начальником Конструкторского бюро ВМФ в Берлине. Собственно говоря, такого бюро еще не было, его надо было создавать. Главная задача КБ заключалась в работе с немецкими специалистами, в изучении опыта военного кораблестроения Германии. Вскоре в Берлин уехала мама с сестрами. Я учился в Нахимовском училище и, естественно, остался в Ленинграде. Но прошло менее года, и нахимовцы стали разъезжаться в очередной отпуск. В моем отпускном билете значилось — Берлин.
     Надо сказать, что жизнь нашей семьи в Берлине к этому времени уже вполне наладилась. КБ и дом, в котором мы занимали по понятиям тех лет прекрасную пятикомнатную квартиру (у немцев, наверное, она принадлежала мелкому служащему), находились в Карлсхосте. Это был закрытый для немцев и почти не разрушенный район Берлина. Здесь размещались советские оккупационные учреждения и жили только русские. Кстати, неподалеку от нас находилось училище, в котором 9 мая 1945 года Г. К. Жуков вместе с союзниками принял капитуляцию фашистской Германии.
     Как мы жили в Берлине? Что и говорить, после военных, блокадных и эвакуационных мытарств, да и не очень сытных предвоенных жили мы просто роскошно. Мы были победителями. А победителями мы чувствовали себя не только потому, что таковыми были на самом деле, но и потому, что именно так нас воспринимали сами немцы. Никакого сопротивления и недоброжелательства с их стороны не ощущалось. Обстановка в Берлине, как и во всей Германии, к этому времени была настолько спокойной, что даже мои двенадцатилетние сестры часто самостоятельно ездили в город, и это ни у кого из взрослых не вызывало никакого беспокойства.
     Много ездил по Берлину и я, иногда на городском транспорте, а иногда и просто на велосипеде. Правда, я всегда носил форму. Память сохранила сверхпочтительное отношение немецких полицейских. Стоило мне выехать на велосипеде на перекресток, как полицейский немедленно перекрывал все движение, услужливо давая русскому матросу возможность пересечь улицу. Помню, однажды в трамвае среди немцев возникла ссора. Мое знание немецкого позволило понять, что ссорившиеся обзывали друг друга «гитлеровцем» и «фашистом». Я понял, что для них это были самые обидные слова.
     Я объездил почти полностью разрушенный центр Берлина, облазил еще существовавшую тогда Рейхсканцелярию, был в огромном кабинете Гитлера. В небольшом саду, куда выходила когда-то стеклянная стена кабинета, услужливые немцы показали мне даже место, где якобы сожгли тела Гитлера и Евы Браун. Помню, в коридорах и кабинетах Рейхсканцелярии я набрал целый ворох фотографий и каких-то бумаг с подписями Гитлера и Геринга. Увы, стоило мне принести их домой, как они были немедленно сожжены отцом.
     Иногда я договаривался с водителем отца матросом Колей Уткиным, замечательным парнем и почти моим сверстником, что в назначенное время он заберет меня в определенном месте города. Однажды мы договорились о встрече за Бранденбургскими воротами, у Рейхстага. Это была уже американская оккупационная зона, но переходить тогда из зоны в зону можно было еще беспрепятственно. Надо же было такому случиться, что место, куда за мной должен был приехать Николай, оказалось местом встреч немецких проституток с американскими солдатами. Отбиваясь от них, я едва дождался Николая.

     В общем, мы были победителями и жили, по нашим понятиям, роскошно. В быту наши возможности были несопоставимы с немецкими. Проявлялось это во всем. Например, во всех театрах и кинотеатрах существовали «ложи для победителей». Немцы их занимать не могли. Существовал «гастроном для победителей». Немцев туда не допускали. Гастроном был забит ветчиной, колбасами, окороками, сырами и прочей снедью. Такое изобилие я увидел потом только с переходом нашей страны на рыночную экономику. Тогда же, в Берлине, мне запомнились прижатые к окнам гастронома носы немецких ребятишек. Очевидно, в своей жизни они также не видели такого чуда. Несоизмеримы были и материальные возможности русских и немцев. Помню такое соотношение: немецкий специалист в КБ получал 250— 300 марок. На это он мог содержать семью, но скромно. Оклад отца, тогда капитана 1 ранга, составлял 16 000 марок. И тем не менее, как мне кажется, явного антагонизма между немецким населением и ок­купантами практически не ощущалось.
     От полутора месяцев жизни в поверженном Берлине в памяти осталось многое. По роду своей деятельности отец много ездил по всей советской оккупационной зоне. Ездил с ним и я. Кстати, отец никогда не был вооружен и не имел никакой охраны. Конечно, поражали пересекавшие всю страну автомагистрали, по-немецки — автобаны. Встречные полосы разделялись небольшими перелесками, по всей трассе были великолепные развязки. Езда на большой скорости по автобанам оставила, пожалуй, самое запомнившееся впечатление о Германии. При этом наиболее яркие воспоминания остались от автомобиля, некогда принадлежавшего гитлеровскому рейхсминистру иностранных дел Иоахиму Риббентропу.
     Как начальник КБ отец подчинялся начальнику Главного управления кораблестроения ВМФ, как командир части в Берлинском гарнизоне — начальнику морского отдела СВАГ, кстати, являясь одновременно его заместителем. СВАГ — это Советская военная администрация в Германии — высшая военная и гражданская власть в оккупированной стране. Возглавлял ее Г. К. Жуков. Начальником морского отдела СВАГ являлся контр-адмирал В. Н. Мельников, давний товарищ отца по службе на линкоре «Октябрьская Революция» и в штабе бригады балтийских линкоров. Отец был командиром БЧ-5 линкора, а позже — флагмехом бригады. В. Н. Мельников — командиром БЧ-2, а затем флагартом. Отношения с В. Н. Мельниковым у отца были самые дружеские. В. Н. Мельников часто бывал у нас лома.
     Но однажды В. Н. Мельников приехал к нам очень расстроенный. Он рассказал отцу, что только что его вызывал разъяренный Г. К. Жуков. Маршал был резок.
     —   Ваши матросы избили американского офицера. Его отправили в госпиталь.
     —   Это не мои матросы, товарищ маршал, — сходу парировал адмирал.
     — Откуда Вы знаете? — удивился Г. К. Жуков.
     — Если бы американца били матросы, его отправили бы не в госпиталь, а на кладбище.
     Столь неожиданный ответ окончательно сбил грозного маршала
     — Идите, разберитесь и доложите, — только и нашелся он. что сказать.
     С этим В. М. Мельников и приехал к отцу. Увы, все попытки вы­яснить обстоятельства случившегося ничего не дали. Заверения командиров частей, что все их матросы на месте и ни в каких драках не участвовали, мало что меняли. Крутой же характер Г. К. Жукова знали все. Одним словом, было из-за чего расстраиваться.
     И все же совершенно неожиданно история эта получила самый благополучный конец. В. Н. Мельникова снова вызвал Г. К. Жуков. На этот раз он был более чем благодушен: «Вы правы, адмирал, американского офицера сбила какая-то неостановившаяся машина. Матросы его подобрали и доставили в госпиталь. Американцы просят их поблагодарить».
     Г. К. Жуков в качестве царского подарка морскому отделу СВАГ приказал передать стоявший в его гараже «майбах» — автомобиль, принадлежавший когда-то Риббентропу. Машинами в Германии тогда трудно было кого-нибудь удивить. Четырех-, шестицилиндровые «мерседесы», БМВ, «оппели», «вандереры» были на слуху у всех. Но двенадцатицилиндровый «майбах», возивший когда-то рейхсминистра иностранных дел, несомненно, являлся чудом автомобилестросния. Помню огромный салон, отделявшийся от водителя толстым зеркальным стеклом, роскошные кожаные сидения, автоматически поднимавшиеся стекла и радиоприемник. Но главное — это мощь и скорость громадной машины. На автобане она свободно развивала скорость 150-160 километров в час, при этом шла плавно, настолько плавно, что скорость почти не ощущалась. Не могу сказать, что ездить на «майбахе» мне довелось много, но поездки на машине Риббентропа в памяти остались.

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

* Программа для просмотра DjVu, PDF, tiff файлов STDU Viewer ver 1.2 . Скачать 1.4Mb :
http://www.stdutility.com/download/stduviewer.exe
Новая программа для просмотра документов в djvu, pdf и tiff форматах. Может служить не только для чтения djvu но и как компактная замена Acrobat reader'у